Валентин бабакин под знаком зверя

Бабакин Валентин. Путь Анубиса

Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Рассвет. . Алексей Агеев. Под знаком императорского дома Валентин Бабакин. Путь. Бабакин Валентин: другие произведения. Охотился на зверя разного. .. Некоторые слова в нем заканчивались твердым знаком. _Б_ >Бабич, Ирина (?) Россия "Мои знакомые звери" (сборник) >Бабкин, .. брат героя" "Чаша гладиатора" >Катаев, Валентин () Россия . "Верная рука" >Мак-Кэллей, Джонстон (?) США "Знак Зорро" >Макаров.

Да и черт с. Не об этом надо думать. Дорожные знаки мелькают в свете фар. Остался позади поселок Казачинское. Треть пути еще впереди. Дорога вверх да вниз скачет. По сторонам лес сплошной подступил. Скоро, уже скоро Широкий Лог. Вскоре впереди среди деревьев из темноты проступили редкие огни. Вот он, Широкий Лог.

Боевая фантастика

Несколько десятков деревянных домишек приютилась вдоль дороги. За ними в свете луны блеснул Енисей. Василий притормозил, выискивая спуск к реке, крутанул руль вправо, и вскоре береговой галечник зашуршал под колесами. Неподалеку на воде темной массой застыл дебаркадер. На этой плавучей пристани светилось одинокое окно. За окном никто не отзывался. В нос ударил запах хмельного суррогата, заполнивший тесное помещение с тусклой лампочкой под потолком. Возле окна приютился столик под обшарпанной клеенкой неопределенного цвета.

На столике разместился натюрморт из пустой бутылки водки, начатой банки тушенки и надкушенного огурца. У стены напротив окна стояла железная кровать с проваленной панцирной сеткой. Ее накрывал матрас с торчащими клочьями серой ваты. На нем, раскинув руки в стороны, возлежал обитатель помещения.

Его всклокоченная с проседью борода шевелилась в такт громкого храпа. Одна нога в кирзовом сапоге с комьями засохшей грязи, расположилась на матрасе. Другая - без сапога, покоилась на полу. Василий подошел к спящему, и встряхнул за плечо. Тот замычал и попытался отвернуться к стене. Тот открыл глаза и бессмысленно уставился на незваного гостя, затем беспорядочно заелозил руками, с трудом приподнялся на локтях и оперся спиной о стену. А ты кто тут? Лодка - это лодка, - многозначительно произнёс Степан и поднял грязный указательный палец вверх.

Так как насчет лодки? Как ты насчет вот. При виде денег взгляд Степана приобрел некую осмысленность. Василий вытащил еще одну бумажку. Степан протянул руку, сгреб деньги и сделал вторую попытку подняться. На этот раз попытка оказалась удачной. Он встал и, шатаясь, вышел за дверь.

Василий последовал за. Походкой моряка в шторм Степан прошел на корму и расстегнул штаны. Василий перегнулся через борт. На корме у посудины блестел мотор. Закончив свои дела, той же походкой Степан вернулся. Сорок кобыл, - многозначительно произнёс. Но, он достаточно проворно пробрался к трапу и ловко спустился на берег. Шатаясь, пошарил в карманах, достал ключ, наклонился.

Его повело в сторону, но он удержался на ногах и при этом изловчился не только попасть в замок, но и повернуть в нем ключ. Освободив цепь, он бросил ее в лодку и шагнул в неустойчивую посудину, чудом не свалившись в реку. Василий оттолкнул лодку от берега и сам прыгнул на борт. Мотор завелся с половины оборота. Степан упал на дно лодки, но румпель управления не выпустил. Посудина, накренившись, развернулась по течению реки, набирая скорость.

Плавает — сам знаешь. Мне на Драконий остров. Мотор резко сбавил обороты. Ты чо там забыл? Это будет дорого стоить. Там на скалах по ночам последнее время огонь светится. Погорит, погорит, да и потухнет. А Федька Косой, что самоловы на стерлядь там всегда ставит, говаривал, будто видел и не раз, как с неба на вершину скалы столб света спускался.

Но ему веры. Месяца три назад приключилась с ним белая горячка. Еще снег не сошел, а он бегал по всему посёлку без штанов и орал, мол, что десять чертей за ним гонятся. Убить хотят или еще что. За сколько на остров свезёшь?

Лодка рванула по воде, разметывая волну. Василий вцепился в борта.

Алиса - Радости печаль: аккорды для гитары, проверенные подборы - 🎸 backnosdiamul.tk

Ветер ударил в лицо. Луна скрылась за облаками. Неустойчивая деревянная посудина неслась в темноту на сорока лошадях японского мотора. В кармане снова завибрировал телефон. К острову путь держим. Лодка заплясала по волнам, так, что у Василия голова затряслась. Километров десять еще осталось. Лодку тряхнуло, и он чуть не выронил телефон за борт. Я к тебе вертолёт направил с бригадой наших. Они на подлете.

Так, что - имей ввиду. Холодные брызги летели ему в лицо. Лодка, не сбавляя скорости, легко рассекала крупную речную зыбь. Легенда есть такая о двух этих реках. Сквозь шум ветра в ушах до него доносилась пьяная болтовня Степана. Но Василию было не до сказок. Он напряженно всматривался. Луна выскочила из облаков и залила призрачным светом спящую землю.

Речная зыбь закончилась, и лодка неслась легко по гладкой посеребренной луной воде. Справа по борту мерцали редкие огни поселка. Противоположный берег, напротив, чернел над ангарскими водами высокой крутизной. Прямо по ходу лодки на горизонте пробилась узкая полоска утренней зари. В начале июля светает рано. Эй, баргузин, пошевеливай вал, -молодцу плыть недалечко. Слова древней песни местного исполнения резали ему уши. А тому хоть бы. Степан помнил всю песню наизусть и обстоятельно не торопясь довел ее до заключительного куплета.

Славный мой парус — кафтан дыроватый. Эй, баргузин, пошевеливай вал, - Слышатся грома раскаты. Войдя в раж, Степан раз за разом продолжал повторять две последние строчки. А тем временем из-за поворота реки на фоне полоски зари показался черный силуэт.

Дракон наш, - ответил Степан, прекращая пение. Лодку бросило в одну сторону, потом в другую. Вода бурлила за бортом, крутилась водоворотами. Это последняя преграда, что Байкал перед Ангарой на пути к Енисею выставил. Но любовь она все пройдет, все преодолеет, все преграды на своем пути сметет. Раньше эти камни скалами острыми здесь торчали, а время их сгладило. Василий смотрел по сторонам.

Лодка, не сбавляя скорости, неслась среди водоворотов и огромных валунов. Вода пенилась меж. Полоска утренней зари ширилась на горизонте, разгоняя ночной мрак. У берегов заклубился молочный туман, медленно заволакивая окружающий пейзаж. На ветру стволы скривились. Ночной сумрак ещё сопротивлялся утренней заре, но в этом сумраке - на вершине скалы среди деревьев полыхнуло синим огнем. Огонь погас на секунды, а затем разгорелся вновь. И лешие здесь живут. Лодку подхватило быстрое течение и понесло.

Давай к берегу, — прошипел Василий. Скала-то вся черная и высокая. А этот другой какой-то. Вроде он и не.

Василий осмотрелся по сторонам. Сизый туман плотной стеной затянул все. Один лишь остров возвышался в поле видимости черной громадой. Но и его начал затягивать мутной пеленой по мере того, как лодку сносило течением. Заводи мотор, да рули вперед, - решительно заявил Василий - Cейчас, сейчас - пробормотал Степан, не отрывая взгляда от вершины скалы.

Лодку закрутило в водовороте. Степан еще раз рванул стартер. На этот раз мотор заработал. С неба на вершину скалы медленно опускался столб света.

Вот тебе и косой! Тебе чего тут надо? Смотри, вон и вертолет за тобой летит. Острый глаз, однако, у этого Степана, хоть и спьяну. Василий не видел вертолет, но гулкий звук лопастей, перекрывающий шум лодочного мотора, услышал. Вертолет проявился из них за островом и пошел на снижение, скрываясь за скалой. Сына у меня похитили. А вертолет мне на помощь летит. Давай быстро к острову!

А ты куда смотрел?! Степан резво поддал газу. Лодку рвануло вперед навстречу крутолобым береговым камням. Лодка сбавила ход и глухо стукнулась бортом о крутые лбы береговых камней.

Василий выскочил на маленький песчаный пятачок меж гладких высоких валунов, вскарабкался по их крутизне и побежал по плоским, словно чешуя камням к скале. Своей массой она перекрыла утреннюю зарю. Василий вознамерился по ее гребню забраться на вершину, куда по-прежнему с глубин темных небес исходил столб призрачно-фиолетового света.

Поверхность скалы вблизи была похожа на окаменевшую шкуру гигантского чудовища. Василий начал подъем по гладким камням, отшлифованным дождями да ветрами за многие тысячелетия. Луч света меж тем становился ярче. Что же это за свет такой? Некогда вопросы самому себе задавать. Шестое чувство подсказывало, что надо спешить из последних сил. Телефон завибрировал в кармане. Метров двадцать до вершины, сталось. Из-за нее звук вертолета доносится.

Саму машину не. За вершиной скалы она скрыта. За скалой, похоже, завязался нешуточный бой. С десяток деревьев растут на ней, уцепившись корнями в скалу. А на камнях среди них лежит кто-то.

Так это же Вовка! Сын лежал неподвижно на спине в круге мерцающего фиолетового света, пропечатанном на камнях небесным лучом. Не раздумывая, Василий бросился.

Его мутный блуждающий взгляд, встретившись с глазами Василия, мгновенно приобрел осмысленное выражение. Это он так сделал. Воздух встряхнуло от гулкого разрыва.

Через миг прогремел еще. Похоже, что были задействованы гранаты. В коротком свете их разрывов Василий различил на дальней оконечности острова вертолет и фигурки людей. Затем все снова потонуло в туманной серой мгле.

Автоматные очереди не прекращались. Еще раз рванула граната, а затем откуда-то снизу от скалы в сторону вертолета метнулся сноп зеленого огня, и винтовая машина мгновенно превратилась в огненный шар. На миг Василию показалось, что он смотрит голливудский боевик, но уже в следующее мгновение ощущение жестокой реальности возвратилось к.

Со взрывом вертолета стихли выстрелы. Свет с неба плеснул яркой огненной волной, ослепил. Но силуэт тот был еще чернее темноты и продолжал медленно надвигаться. Надвигается и все.

Кто станет последним 45 президентом США? Знак зверя 666 и число имени его, значение числа "9"

Василий выстрелил в воздух. Еще выстрел и ещё. Да кто же ты такой!? В тот же миг яркий свет полоснул бритвой по глазам Василия и пронзил все тело.

В беззвучном крике перехватило горло. Будто надвигающимся поездом загудело в ушах, а через миг в голове словно взорвалась граната, и глаза погрузились в темноту. Ударяясь о скалы, они гулко взрывались, выбрасывая навстречу серым когтистым облакам, каскады белой пены. Василий озирался по сторонам. Секунды назад он очнулся на сыром песке и вскочил на ноги. За спиной высился протяженный в обе стороны берега высокий скальный обрыв.

На нем под порывами ветра шумели сосны да ели вперемешку с редким березняком. Но откуда здесь океан? Аркаша старался и пичкал его всякой дрянью. Он ущипнул себя за руку и почувствовал резкую боль. Вспомнил про телефон и достал его из кармана куртки. Пройдя немного вдоль берега, решил присесть на камень возле одинокой елки и подождать.

Вдруг Вовка тоже где-нибудь здесь рядом и вскоре объявится. В памяти калейдоскопом заплясали картинки недавних событий. Пьяный Степан со своими песнями. Столб света на острове. Вопль Степана, вспышка света и.

Василий обхватил ладонями виски. Он отчетливо понимал, что встрял в нечто очень серьезное. Причем, возможно, наломал дров. Но иных более-менее разумных объяснений тому, что случилось, не.

Василий допускал существование гуманоидов. Вселенная бесконечна и мало ли кто там в ней прячется. Но одно дело — допускать, а другое — реально столкнуться. Но что им надо? Зачем им понадобился сын? Отчаянный вопль отразился от скал и полетел. Ан-ан-ан… Устав кричать, снова уселся на камень. Невзрачная серая птаха, бестолково потоптавшись на ветке, проказливо пискнула, выпустила из-под хвоста продукт жизнедеятельности, и легко вспорхнув, слилась с небом.

Небольшой кусочек гадости, подобно холодному душу, мгновенно привел его в чувство, пронзив своей реальностью. Прозрачной волной нахлынуло спокойствие, приводя в порядок мысли и эмоции. Василий поднялся с камня и зашагал вдоль скалистого обрыва, намереваясь найти место, где можно без особого риска подняться повыше, чтобы осмотреть окрестности.

Он был в меру опасен, но вполне преодолим без веревок, крючьев и прочих альпинистских принадлежностей. Камни посыпались из-под его ног. Уже через пару минут, он стоял наверху обрыва. Там гулял шквальный ветер, мотая верхушки деревьев.

За ними в воздушной дымке просматривались далекие серые холмы, покрытые сплошным лесом. Поверхность океана цвета свинца на далеком горизонте сливалась с серым небом. Глазу не за что было зацепиться. Разве, что за ту высокую сопку, что чернела силуэтом над всем этим однообразием. Он ступил под полог мрачного густого ельника. Ковер толстого, влажного мха приглушал шаги. Изредка под ногой хрустели мертвые ветви. По мере продвижения вперед, лес становился всё плотнее.

Он остановился, потоптался на месте, прислушиваясь. Его окружала странная тишина. Ни шорохов лесных тебе, ни криков птиц. Он решил пойти немного левее, туда, где меж ветвей деревьев просвечивало, как ему показалось небо, но, пройдя немного, уткнулся в густой бурелом поваленных стволов и вывороченных корней, враждебно торчавших в разные стороны. Здесь пути не. Он свернул вправо, надеясь обойти бурелом, но после нескольких десятков шагов путь ему преградили острые скалы.

Не раздумывая, Василий взобрался на них, и вынужден был остановиться перед краем пропасти. Где она — бормотал Василий, продолжая смотреть по сторонам. Пути вперед не. Оставалось одно — возвращаться. Он вновь начал продираться сквозь густой, колючий лапник. На пути все чаще попадались поваленные деревья. Ноги запинались о трухлявые пни. Казалось, что лес не желал его пропускать. Где же этот чертов берег?

Пора бы уже выйти на обрыв. Он остановился и прислушался. Не шумит ли прибой?

Болеро (Равель)

Но в ушах звенела тишина. Вскоре лес закончился, открыв перед взором поляну в сотню метров шириной. Через поляну за лесом он увидел знакомую вершину.

При виде сопки в ногах сразу прибавилось сил. Уверенность его растаяла, когда вопреки предполагаемому подъему, путь пошел под уклон. Вскоре впереди послышался шум.

Соленый ветер ударил в лицо. Василий остановился на краю обрыва. Далеко внизу на берег накатывались крутые волны. Он вновь вышел к океану. По кругу, будто кто-то водит? Пойдем назад в том же направлении. Снова да ладом, как говориться. И снова трухлявые пни на пути, колючие ветви, бурелом, скальная гряда. Василий взобрался на нее и увидел ущелье с блюдцами озер внизу. Он нашел подходящее место для спуска вдоль каменистой осыпи.

Василий пробежал сотню метров до ближайшего озерка и упал лицом в живительный холод. Вдоволь напившись, он приподнял голову и увидел прямо перед собой любопытную рыбью морду. Рыба была с полметра в длину. Она лениво шевелила плавниками. Но рыба легко выскользнула из руки и резво ушла в глубину.

Рябь на воде улеглась, и Василий снова увидел целую стаю рыб на мелководье. Он осторожно поднялся, разулся, и медленно, стараясь не спугнуть добычу, забрел в воду. Подводные обитатели беспокойно зашевелили хвостами. Василий застыл на месте. Обе руки в воде и добыча выброшена на берег. Он насобирал сушняка и развел костер, благо спички постоянно носил с собой с тех пор, как пришлось по зиме выходить из тайги, пройдя суровую школу выживания. Через полчаса Василий жадно глотал горячие куски, пахнущие дымом.

Он не знал что это за рыба. Она была похожа на крупного хариуса. Но Василий знал, что хариус не живет в озерах. Впрочем - какая разница. Похоже, что с голоду тут не помрешь. Василий бросил рыбьи кости в озеро. Сопку эту заколдованную искать? Так и до вечера недалеко. А там и ночь.

Пожалуй, по этому самому ущелью и пойду. Тут вода и еда. А наверху только ветер гуляет, да ноги о бурелом запинаются. Внезапно его посетила нехорошая мысль. Вне всякого сомнения, в этом диком месте могут обитать хищные звери. Внутри него вновь взорвалось, загнанное до того вглубь, беспокойство за Вовку.

Он ощутил себя маленькой песчинкой в безбрежном океане мироздания. Чувство беспомощности нахлынуло липкой волной. В груди предательски шевельнулся первородный страх перед силами природы, тот, что когда-то жил в древнем предке. Это состояние было недолгим. Пройдя по ущелью с километр и миновав еще одно озеро, Василий наткнулся на человека.

В бронежилете на спине зияла дыра. Василий задержался возле мертвеца ровно настолько, чтобы подобрать оружие, два запасных магазина с патронами и отстегнуть у него фляжку на поясе.

Но гранат не. Дыра в спине такая, что кулак свободно пройдет. В ней все запеклось до черноты от жара. Удар был по всему видать оружием явно неземного происхождения. Заимев ствол, Василий вознамерился было пострелять в воздух, как это делают заплутавшие путники. Он сдернул с плеча автомат, но передумал.

Обострившееся шестое чувство подсказывало, что в столь незнакомой и странной местности лучше не привлекать к себе внимания. Мало того не надо беспечно шагать по открытому пространству. Решил дойти до ближайшего озерка, набрать там воды и снова вскарабкаться наверх под укрытие леса. Его не оставляла надежда добраться до вершины сопки. Наполнив фляжку, он направился к скалам и вскоре с их вершин осматривал окрестности.

Черная сопка вновь предстала его взору, но теперь она виднелась в туманной дали по другую сторону ущелья. По всем законам физики эта приметная горка никак не могла быть там, да еще так. До нее теперь не добраться, пожалуй, и за день. Он отхлебнул воды из фляги, поправил автомат на плече и решительно зашагал вдоль обрыва мимо каменных выступов, напоминающих остатки древних стен, но уже вскоре остановился и по-звериному втянул ноздрями прохладный воздух.

Пахло рекой с ее рыбой и водорослями. Не раздумывая, Василий нырнул в чащу леса. Путь шел под уклон. Вскоре меж деревьев блеснула широкая вода. Он прибавил шаг, спрыгнул с невысокого обрыва, и под его ногами захрустел речной галечник. Река была примерно с полкилометра шириною. Вода в ней хрустально чистая. Течет себе спокойно справа налево среди лесов.

На реках обычно люди живут. Хорошо бы встретить. Разъяснили бы, что за место. Василий решил идти вдоль берега, надеясь рано или поздно встретить какое-нибудь поселение, но свое намерение не успел осуществить. Утро, а ноги не держат.

Она и Женю однажды пыталась в этом трамвае защитить. Какая-то девчонка наступила ему в толкучке каблуком на ногу, Женя юмористически охнул, а Валентина тотчас сказала девчонке: Девчонка была тоже с окраины, она ответила, и они с Валентиной сцепились, а Женя удивился и смутился. Но Женя, считала Валентина, вообще многого не понимал.

Трамвай шел по путепроводу. Внизу тускло лоснились солнцем черный паровозный шлак, черные шпалы, густо политые мазутом, нефтью и керосином.

Валентина смотрела вниз, не крикнет ли маневровый или транзитный паровоз, чтобы вовремя зажать Вовке уши. Преодолев подъем, трамвай пошел быстро, на ходу его мотало, словно расстояние между рельсами было слишком широким для его колес.

Теперь на остановках только выходили. Почтительно пропустив бригадира, вышла празднующая воскресенье артель. Только в этот момент обнаружилось, что с артельцами ехали женщины. Мужчины помогали им спрыгнуть — рельсы лежали здесь не как в городе, не на уровне мостовой, а как на железной дороге: И весь путь уже казался не трамвайным, а железнодорожным, и все вокруг было таким, каким его видишь не из трамвайного, а из железнодорожного вагона: Валентина вышла на кольце — конечной остановке.

Здесь начиналась степь и было слышно, как гудят провода. И солнце здесь было сухое, степное, с сухим жаром, вызывающее сердцебиение одним прикосновением к коже. Мощеная дорога сменялась грунтовой, приусадебные сады — огромными ромашками огородных подсолнухов.

Над подсолнухами воздух завивался прозрачными струйками — сухая степь что-то непрерывно испаряла. Было странно после трамвайной толчеи, после грохота попасть в эту тишину и оглянуться на город. Валентина за руку перевела Вовку через трамвайные рельсы и отпустила.

Вовка обрадовался солнцу, степи, гудению столбов, тому, что можно выбегать на середину улицы и не бояться лошадей и автомобилей. Проезжая, немощеная часть улицы, которой они шли, была как бы продолжением степи в городе.

Подходы к домам были вымощены строительными отходами: Картофельные очистки, хлебные корки быстро перегнивали в земле, но битое стекло, консервные банки, жужелицу земля быстро переработать не могла. И все же это была земля, и пахло от нее дорожной пылью, сухостью, коровами и жильем. Улице этой было лет десять, и в основном все здесь отстроились. Во многих дворах времянки уже сломаны, в других оставлены под летние кухни.

Кое-где по-деревенски держали коз и коров. Да и сама деревня была. Улица упиралась в пустырь, за пустырем огороды, за огородами — хутор Приреченский. В хуторе, большинство жителей которого работало в городе на заводах, на станции, все же сельская власть — сельсовет, колхоз.

И дальше, вдоль железной дороги, был еще один хутор, потом еще, а еще дальше — цементный завод, вокруг которого и дома, и деревья, и дорога, и сама земля — все было засыпано белой пылью. Хутора были казачьими, с домами, выкрашенными в любимый казачий мундирный синий цвет, и хотя улицы там были поуже, чем на городской окраине, и хаты похуже, и приусадебные участки поменьше и победней, на городской окраине считалось, что хуторские и богаче и прижимистей — снега среди зимы не выпросишь — и вообще не тем воздухом дышат.

Улица все больше пахла окраиной, деревней, землей, воскресным спокойствием. Издали Валентина увидела родительский дом, а рядом — недостроенный, высокий, который старшая сестра Ольга строила вместе с третьим своим мужем Гришей.

Добровольская, Евгения Владимировна — Википедия

Еще три года назад, когда Ольга во второй раз разошлась и в третий раз вышла замуж, отец и мать решили, что надо ей помочь создать семью на прочной основе, и дали денег на строительство нового дома. Как водится, пригласили родственников, знакомых и соседей на саман, сделали две тысячи саманных кирпичей, начали возводить стены и тут в первый раз поссорились с зятем — Гриша хотел строить дом повыше и пошире, чем строили такие дома до.

У кого-то он увидел кирпичный, с верандой, не с печным, а с паровым отоплением и себе задумал. Ольга стала на сторону мужа, и стены возвели так, как хотел этого Гриша, а коробку из стен накрыли от дождей крышей. Женя тогда сказал Грише и Ольге: Но Женю все не звали и не звали: Рушилась стена глухая, выходящая во двор. Вначале она набухла, выпятилась так, что все швы между саманными кирпичами стали видны, ее подперли бревнами, но она все равно упала.

У Гриши побывали все специалисты с улицы. Вроде все было сделано правильно: Стену поставили еще раз: Стена немного постояла, а потом опять стала дуться: И вся улица заговорила о доме, об Ольге и о Грише. О том, что это недаром, что бог шельму метит. Что оба они хороши — и Ольга и Гриша. Что Гриша казак, а казаки никогда по-настоящему не работали, только охотились и рыбу ловили. Что не такого зятя надо брать в работящую семью.

И кое-что тут было правдой, потому что Гриша был из казаков и действительно любил охоту и рыбную ловлю, а работу не любил — переходил с одного завода на другой, осел в какой-то артели и все отирался по больницам и собесам, добивался пенсии: После того как стена упала во второй раз, он запил, пропил деньги, накопленные на доски для полов и на кирпич, которым для крепости и красоты — чтоб не мазать Ольге каждый год хату!

И еще много раз пропивал зарплату и ругался из-за этого с Ольгой, с ее матерью и отцом. Но мать уговорила отца, и он дал Грише денег на кирпич. И вот теперь вместо выпавшей саманной стены сделали кирпичную на цементном растворе. Вовка тоже узнал дом бабки и деда и побежал вперед, но Валентина его удержала: Валентина давно начала отдаляться от. И вначале это отдаление было как освобождение, легким и радостным.

Она даже не отдалялась, а именно освобождалась: Потом совсем ушла из дома в общежитие и лишь иногда по воскресеньям вырывалась гостьей к себе на окраину.

Зимой и осенью, в грязь, и совсем не приходила — обуви у нее такой уже не. Она отвыкла от своих и видела, что от нее отвыкают тоже, и было это ей почти все равно до тех пор, пока не родился Вовка. А тут она стала ревновать и раздражаться: А когда Вовка болел, окраинные почти не приходили навещать Валентину в больнице. Ольга первой вышла встречать Валентину. Ольга была в старой домашней юбке, испачканной цементом, и юбка эта не застегивалась на две верхние кнопки, не сходилась.

Она равнодушно выставляла напоказ свои расстегнутые кнопки. Когда-то, девчонкой, Валентина завидовала старшей Ольге, считала ее смелой, а жизнь ее интересной. А сейчас осуждающе подумала, что выставленные напоказ расстегнутые кнопки — все, что осталось от Ольгиной смелости.

И что способностей Ольги хватило только на то, чтобы закончить зубоврачебный техникум. А я люблю жить. Люблю есть, покормить ребенка, — объясняла Ольга, и Валентина никак не могла понять, что появилось нового и странного в ее манере разговаривать. А это ты кокетничаешь. По привычке, что ли? Я с мужиками больше люблю разговаривать, чем с женщинами. Глаза ее с вялым благодушием скользнули по Вовке, который крикнул: Они вошли во двор, и мать, возившаяся возле печки, вместо приветствия крикнула Валентине: Чтоб не мешала им с Гришкой гулять.

За две недели ни одного письма девочке не написала. Вчера открытку от воспитательницы получили: Я уже всем говорю, что не ее это дочка, а. Я ей открытку показываю, а она за голову хватается: Это родную дочь забыла! Ольга сказала все тем же тоном: Но как хочешь — забыла! Я уж сама за голову хватаюсь — что же я за мать! Но вот прислушаюсь к себе, а ничего у меня внутри к Тане. Ты же знаешь, как у меня с ее отцом получилось, — может. Валентина со страхом посмотрела на Вовку — понял ли он что-нибудь?

Но голубые Вовкины глаза были бездумно радостны. Он увидел деревянное корыто с замесом цемента, густую массу, в которую была воткнута штыковая лопата. Надежда Пахомовна сказала, проводив глазами внука: У меня уже столько раз брала.

И Надежда Пахомовна показала рукой на Ольгу — полюбуйся на нее! Валентина слушала мать с нарастающим раздражением. Она всегда слушала то, что говорит мать, с досадой и раздражением.

Эти многословные обличения ничего не стоят, и тот, кто принял бы их всерьез, оказался бы в дураках а Валентина часто принимала их всерьез. Мать давно все Ольге простила, а Ольга матери. Они всю жизнь скандалят и прощают друг другу и никогда из этого отвратительного круга не вырвутся. Чтобы вырваться, надо не прощать. Ни другим, ни. Валентина никогда не прощала и вырвалась. Валентина до сих пор помнила, как мать дразнила ее в детстве, читала ей глупые стишки: Она всегда все разом припоминала матери, когда на нее злилась, и не могла не припоминать, и не хотела не припоминать.

А Надежда Пахомовна сказала: Ольга с Гришкой дом себе строят, а мы с отцом деньги на это строительство зарабатываем. Я не против, так не заработаешь! Недавно по радио объявили, что жить стало лучше, жить стало веселей, а у меня была расценка рубль восемьдесят, а теперь та же партия — шестьдесят три копейки.

Я ж и так на фабрике работаю не как. Прихожу — лифчик расстегиваю, чтобы не мешал, волосы перевязываю и на обед не всегда прерываюсь. Вчера мужик кричит мне с улицы в окно — а мы в полуподвальном: Мне Веру позвать — только крикнуть в цех. Заработает двести — мало! А там тарифная сетка — как выше, так и режут. А Надежда Пахомовна сказала, показывая на Ольгу. Гришка у меня уже раз пять занимал.

Сорок на цемент, еще сорок на магарыч, сто рублей на доски. Мне на похороны. Хорошо, отец безотказный, все во дворе делает да еще Гришке дом строит. Гришка же только подает да поддерживает! Надежда Пахомовна внимательно посмотрела на Валентину, как та приняла Ольгины слова. Одну комнату отделайте, печку поставьте и живите или пустите квартирантов, а в другой доски сложите. За зиму они и высохнут. А вы не переберетесь — мы с отцом в ваш дом переедем.

И Надежда Пахомовна пошла к летней печке, на которой что-то варилось в кастрюле. Ольга ж наша ничего не умеет, только о мужиках говорит, о любви, которой ей все не хватает.

Уж сколько абортов сделала, а никак не охладится. Как выпьет немного, так уж и Гришку ругает — не такой, как ей. А я ей говорю: Хороший, плохой — четвертого мужа у тебя не. По закону не положено. По глазам Надежды Пахомовны было видно, что никакого значения словам Ольги она не придала.

Ты знаешь, как Юлька дочку считать учит? Степан, конечно, пьет, но он же все и делает: Гриша придет к нему, а он говорит: А Юлька их там и нашла, набрала полную горсть раствора и бросила Степану в лицо. Степан в первый раз рассвирепел: Степан чуть сознания не лишился. Что уж с нею делал, не знаю. Только она уж и не кричала, а хрипела.

Отца дома не было, так Гришка и Ольга пошли разнимать, а она на них кричит: А я не пошла. Меня собака туда не пускает.

Я ее гоню с огорода, она других собак приводит, помидоры мне топчет. Так и не пускаем друг друга. Не хотела Юльку у Степана отнимать. Я ей сегодня говорю: Она уж хочет, чтобы Степан жрал каменья, с Валентину не смущали грубые слова, которые употребляла Надежда Пахомовна и которые никогда не употребляли в Жениной семье. Ее потрясло то, что Юлька порвала Степанов партийный билет. С Юлькой Валентина училась в одном классе, их вместе записали в комсомол.

Училась Юлька, правда, плохо, но в общем была как. И вот ворует у себя на заводе мясо, рвет такие документы! Триста рублей у нее пропало. Из кассы взаимной помощи! Она уже весь дом перерыла, бабку с дедом к соседям загнала. Там не то что триста рублей — солдата со шпагой спрятать. Вход на Юлькину половину хаты был с улицы. Юлька встретила Валентину во дворе, загнала собаку в будку и, ни секунды не сомневаясь, что Валентине уже все известно, стала причитать: Это же не три рубля!

Это же триста рублей! Я вчера сама в цеху посчитала, вальтом сложила, пришла домой, со Степаном подралась, а сегодня кинулась — нет денег! Ты лежи, вспоминай, может, ты с мусором вымела? Зимой закроет заслонку наглухо, а печка горит. Варенье варила, вместо сахара высыпала манную крупу. Под трамвай ходила кидаться. Я за ней босиком по улице бежала. Ну у кого же мне спрашивать, не у дитя же! Я и так дите вопросами замучила. Крошечки у меня во рту с утра не было!

Твоя мать к нам пришла, послушала, как мы с бабкой разговариваем. Здесь у вас не домом, а гробом пахнет! Валентина это сразу заметила.

Юлька была на местный, окраинный вкус красивая. У нее были коричневые глаза, завитые волосы. Похоже было, что в утренней суматохе она не только не позавтракала, но не умылась, но губы все-таки мазнула. Краска уже стерлась и осталась только в трещинах, как после рабочего дня.

А в хате попахивало переселением. Вещи, которые десять лет неподвижно стояли на своих местах, сдвинуты, шкаф перерыт, заслонка и короб в печи открыты.

Юлька была в отчаянии, но это было отчаяние женщины, которая подралась с мужем и не боится бегать по улице в платье, надетом на голое тело.

Валентина не хотела и не могла ей сочувствовать. Корочку надорвала, чтобы он испугался. Ведь это несчастье у. Но зачем я буду брать? Зачем я на свою голову возьму? Пойду к Климовне, может, она мне скажет. С тех пор как Валентина пришла к своим, раздражение ее все росло. Ее возмущал этот беспорядок поступков и слов.

Казалось, что ее родственники нарочно запутывают себя, чтобы не видеть главного в жизни. Чтобы не видеть выхода из всей этой путаницы раздражений, ущемленных самолюбий и обид. Раньше, когда она жила дома, она меньше все это замечала и сама, что ли, была. Вот и Гришка придет и будет хвастаться своей артелью: Зато левой работы вот так!

А что ты на своем заводе заработаешь? Гришка был грамотным, читал газеты и книги, носил очки, сложен он был прочно. Плечи были просто широченными, а кожа на руках и лице дубленой от постоянного загара на рыбалке и на охоте. К врачам ходишь, от работы уклоняешься! Ольгу жалко, а то написала бы куда надо В ненависти становился бесстрашным и говорил такие вещи, от которых Валентина бледнела. Она не Гришки пугалась, а чего-то гораздо большего — криком своим Гришка обязывал ее сделать то, чего она сделать не могла.

Обязана была и не могла. Она, конечно, отвечала. Но на самом деле она умела говорить жестко и. Ее никогда не сдерживал страх перед словом жестоким или даже оскорбительным, если она считала, что его нужно сказать. Гришке она говорила с презрением: Но все-таки она бледнела, когда Гришка кричал, потому что она обязана была не отвечать ему, а сделать что-то совсем другое, чего она сделать не могла.

Иногда она обращалась за помощью к матери, но Надежда Пахомовна, которая не любила своего зятя, однажды рассказала такую историю Гришка кричал: У нас на фабрике бабы из сэкономленной кожи делают себе перчатки. Одна пожилая, многодетная выносила, а тут на проходной строгая проверка, главный инженер. Баба увидела его и кинула перчатки в сторону, выбросила. А главный инженер заметил и схватил. А другие бабы увидели и давай кидать себе перчатки. Перчаток накидали много, а схватили только ту, пожилую.

Стали таскать ее к директору, в фабком, туда, сюда, требовали, чтобы она назвала всех, кто из этой кожи делает перчатки. Дело передадим в суд, пойдете в тюрьму, вся ваша выслуга лет, все пропадет.

Так что же ты думаешь? Главный инженер простил. Только на другой процесс перевел. А ты думай как хочешь, — сказала Надежда Пахомовна. Валентина вернулась от Юльки к матери и увидела Гришку. Теща, вы дайте ей переодеться, пусть Ольге поможет, а там мы что-нибудь сообразим.

А сам сорвал вяленую рыбу с низки и подался! У магазина их там коллектив собирается — пиво пьют. А когда я болела, думаешь, дома сидел? Соберется в аптеку — и на весь вечер. А его во всех аптеках полно. Гришка хотел что-то сказать, но промолчал, и Валентина отметила: Иду мимо магазинов, посмотрю на себя в витрину, удивляюсь.